Шмул Соминский.
|
"Чем отличается эта ночь от всех других ночей, что в течение
других ночей мы не
макаем ни разу, а в эту ночь два раза?.. что в течение всех ночей года мы едим
и квасной хлеб, и мацу, а в эту ночь только мацу?.. что в течение всех других
ночей мы едим различные овощи, а в эту - горькие травы?.. что в течение всех
ночей мы сидим за столом прямо или облокотясь, а в эту ночь - только
облокотясь?"
(Из текста пасхальной Агады).
|
Ма ништана алайло азе мико-ол алейле-е-ейс... Чем отличается эта ночь от всех других ночей? Этот вопрос из поколения в поколение задавали еврейские дети еврейским родителям. Четыре вопроса, о которых уже не знаем мы, еще помнят наши бабушки, - тысячи лет звучали за праздничным пасхальным столом.
Но будем откровенны. Так ли интересует нас сегодня, почему кусочек лука макают в соленую воду, почему в течение года мы едим все без разбора, а в пасхальную ночь едим мацу? Каждый из взрослых нас (во всяком случае до того, как справил два-три Песаха) способен дать ответ на все четыре вопроса сразу, начиная от "так вкусно" и заканчивая брутальным "так надо". Однако что-то в этом есть. Зададим же себе вопрос, на который ответить не так просто: отличается ли наступающая ночь от всех других ночей - от всех других празднованных и непразднованных нами пасхальных ночей, которые тужились, изо всех сил стремились стать ночами нашего освобождения, но...
Что же будет этой пасхальной ночью? Что она среди бесконечного ряда ночей, соединяющих между собой первый Египет, из которого давным-давно триумфально бежали евреи, и этот Египет - последний, где уже почти бесконечно и уже почти безнадежно находимся мы?
Ночи, когда мудрецы танноим не замечали восхода, заговорившись о выходе из Египта. Восход, начинавшийся раньше срока от их рассказа. Наши далекие, но от этого не менее родные предки, сиживавшие долгие невельские, оршанские или мозырьские ночи за столом пасхального сейдера, заново переживавшие чудо исхода. Вздрагивавшие от стука сейдеры на подпольных квартирах. Наконец, "...богатыри - не мы", но наш прошлогодний сейдер, когда так хотелось и верилось, что именно сегодня придет Мошиах и, не вставая из-за пасхального стола, мы перенесемся в ир акэйдеш - Ерушалаим. Что изменилось с тех пор?
Есть хорошая хасидская майса.
Пришла пора одному хосиду выдавать замуж свою дочь. Но беда - беспросветно бедно он жил. Ни о каком приданом не могло быть и речи. А что за сватовство без приданого? Один смех. Что делает настоящий хосид в таком случае? Конечно, едет к ребе. Что делает ребе? Естественно, дает ему броху на удачный бизнес. А что за бизнес пророчит ему ребе? Конечно, он говорит: "Поезжай в город Люблин (ну хорошо, не помню я точно, о каком городе шла речь) и соглашайся на первый бизнес, который предложат". У ребе всегда все так просто.
Хосиду - еще проще. Поезжай в город Люблин, соглашайся на первый попавшийся бизнес, и приданое для дочки в кармане. (Думаете, я шучу? Нимало). Вот наш хосид и отправился в указанный город, куда после изнурительного пути добрался только самым поздним вечером. Нашел постоялый двор (конечно, кошерный), заплатил за ночлег и спустился в обеденную комнату поужинать (не обедать же в такой поздний час).
Евреи по своей природе общительные люди. Особенно после того, как, сутки трясясь в телеге, прибудешь в незнакомое место, да еще с тяжелой заботой на сердце, окажешься среди своих, евреев, примешь под жареную картошечку грамм пятьдесят водки (ой-ой-ой, какая была тогда, говорят, водка), - поневоле развяжется язык, начнешь задушевный разговор с таким же как ты, по горло в заботах, случайным собеседником, пока не засветает на дворе. А о чем говорят евреи? О Б-ге, о будущем мире, о приходе Мошиаха, о ребе, который так щедро раздает благословения, помогающие людям жить.
Впрочем, и сейчас, и тогда находились евреи, готовые посмеяться и над такими святыми вещами. Случайно так вышло, или не случайно, но насмешником на сей раз оказался не кто иной, как хозяин постоялого двора. Послушал он, послушал, о чем говорят наши в рваных капотах хосиды, послушал и не смог удержаться.
- Эй, - говорит, - сколько можно говорить об этих глупостях? Идите спать. Все вам эйлом або, все вам Мошиах, да ребе! А ну-ка, вот ты... Хочешь, я тебе свой удел в будущем мире продам. Возьму недорого - 10 целковых.
- Э-э-э... Да это ж бизнес, - подумал хасид. Под хихиканье хозяина гостиницы и некоторых из постояльцев выложил всю имевшуюся у него наличность, получил в обмен бумажку, свидетельствующую о том, что такой-то и такой-то продал ему за 10 рублей всю свою долю в будущем мире, и наутро отправился домой, поскольку делать в Люблине, строго говоря, ему больше было нечего. Не судите его. Поймите, если бы он не согласился, он не был бы хосидом.
О том, как встретила "бизнесмена" любящая семья, не буду рассказывать. Трагедия, как жанр, требует лучшего владения языком. Что же тем временем происходило в оставленном хасидом городе Люблине? А ничего особенного не происходило. Жил себе Люблин, как жил, и только из окон одного из постоялых дворов на окраине города неслись истошные женские вопли и звуки тяжелых ударов по мягкому.
Конечно же, Вы догадались, в чем было дело. Вернувшись к себе в комнату и усевшись со стаканчиком сладкого чая и "Вечерним Люблином" за столом, накрытым ажурной скатеркою, хозяин постоялого двора, разливая от смеха себе на штаны чай, рассказал любимой жене о сногсшибательной (а ведь и прибыльной!) шутке, которую устроил полчаса назад одному лапсердачнику.
Смех его прекратился быстро, когда, подняв от газеты глаза, он увидел перекошенное лицо своей жены, уже переварившей новость (он никогда не думал, что такое полное лицо вообще может быть перекошенным), и, с трудом увернувшись от полетевшей в него тарелки, скрылся под столом. О том, что происходило дальше, тоже рассказать не смогу. Не хватает художественных средств. Скажу только, что еще до рассвета чудом уцелевший хозяин постоялого двора выехал на своей телеге по направлению к городу, где жил ребе неудачливого хосида. Интрига проста. Доля в будущем мире принадлежала не только ему. Из Торы мы знаем, что долю мужа в будущем разделит с ним его жена. Темпераментная женщина, узнав, что будущая жизнь безвозвратно продана за десять рублей, заявила, что если супруг не выкупит эту самую долю обратно, оставаться его женой она не намерена.
С перепугу несчастный муж вспомнил, о каком именно чудотворце-ребе говорил злополучный хосид, и отправился прямо к нему, поскольку никаких других возможностей разыскать ушедший из рук за бесценок будущий мир не представлялось. Таким образом, примерно в то же самое время, когда происходила душераздирающая сцена в доме бедного хосида, богач уже стучался в двери дома его ребе.
Хосид был вызван к ребе. Был выложен на обозрение документ о продаже.
За будущий мир ребе запросил немало - тысячу рублей. Торговля была неуместна. Выложив тысячу, слегка поседевший за последний день хозяин постоялого двора дождался, пока они останутся с ребе наедине.
- Ребе, - устало произнес он. - Во всей этой истории, разве можно в ней что-то понять? Но более всего мне непонятно одно. Я, ей Б-гу, не очень праведный человек. Мне не хотелось бы в этом признаваться уважаемому ребе, но я не слишком соблюдаю субботу, что там говорить за кашрус - я давно ем то же, что и гоим, редкий день у меня нет за столом свинины. Неужели моя доля в будущем мире так дорого стоит?
- До вчерашнего дня, - ответил ребе, - твоя доля в будущем мире стоила не больше десятки. Сегодня ты помог хорошему человеку по-человечески выдать дочь замуж. Теперь твоя доля стоит денег, которые ты заплатил.
Вы еще помните начало нашего разговора? Я уже не очень. Давайте вернемся к тому, с чего начали. Зададим вопрос, на который нам отвечать самим: отличается ли эта ночь от всех других празднованных и непразднованных нами пасхальных ночей, которые изо всех сил стремились стать ночами нашего освобождения, но... Что же будет этой пасхальной ночью. Чем отличается она от бесконечного ряда ночей, соединяющих между собою первый Египет и Египет последний, в котором почти безнадежно и почти бесконечно задержались мы?
Может быть, ничем. Мне не хочется давать ответов. Да и кто я такой, чтобы их давать. Но мне кажется, что уже из-за того, что мы задумаемся об этом, нынешняя пасхальная ночь, может быть, будет отличаться от всех предыдущих.
Неспокойный месяц Нисан. То ли от перепадов давления, то ли от катящейся под откос судьбы непонятно замирает душа. На петербургском гриппозном переходе между зимой и весной, собираясь ежегодно на сейдер, мы как всегда мучимы вопросом: когда все это кончится? Когда же освобождение?